раз я снова рассмеялся, а позже поймал себя на том, что состроил гримасу, как человек, чем некий постыдный секрет наконец то раскрыт, или как кто то, попавший в ловушку, из которой нет выхода. Элис позвонила мне на следующий день, поздно вечером.
– С ней теперь все в порядке, – сказала она.
И я даже сперва подумал, что так оно и есть, что Дженел все таки очнулась, что это все ошибка. А потом она сказала:
– Мы выдернули штепсель. Мы отключили ее от машины, и она умерла.
Мы молчали довольно долго, а потом она спросила:
– Ты приедешь на похороны? У нас в театре будут поминки. Придут все ее друзья. Это будет вечеринка с шампанским, а ее друзья будут произносить речи о ней. Ты приедешь?
– Нет, – сказал я. – Через пару недель я приеду повидаться с тобой, если не возражаешь. Но сейчас я приехать не могу.
Снова наступила долгая пауза, будто она пыталась справиться с охватившим ее гневом, а потом она произнесла:
– Дженел как то сказала, чтобы я верила тебе, так что я верю. Приезжай, когда захочешь, и мы встретимся.
И она положила трубку.
Отель Занаду сиял передо мной, его яркие огни заливали светом одинокие холмы среди пустыни. Я прошел мимо него, и я грезил о тех счастливых днях и месяцах и годах, когда я встречался с Дженел. С тех пор, как ее не стало, я думал о ней почти каждый день. Иногда по утрам я вставал уже с мыслью о ней, вспоминая как она выглядела, как ей удавалось быть такой дружелюбной и полной ярости в одно и то же время.
В эти первые минуты после пробуждения мне казалось, что она жива. И я мог думать о наших будущих сценах, когда мы снова встретимся. И только через пять или десять минут я вспоминал, что ее нет в живых. С моей памятью об Осано и Арти таких штук никогда не случалось. Да, собственно говоря, теперь я думал о них редко. Была ли она дороже мне, чем остальные? Но если так, почему я так нервно смеялся тогда, после первого звонка Элис? Почему в тот день, когда я узнал о ее смерти, я ходил взад вперед по комнате, и меня одолевал этот дурацкий смех? Теперь я, кажется, понимаю, в чем дело: я злился на нее за то, что она умерла. Со временем, будь она жива, я бы забыл ее. Но теперь она будет преследовать меня всю жизнь.
Когда, спустя две недели после смерти Дженел, я встретился с Элис, она рассказала мне, что кровоизлияние в мозг произошло из за какого то наследственного дефекта, о котором Дженел, возможно, знала.
Я припомнил, как я злился, если она опаздывала, или как она забывала о дате назначенной со мной встречи. Я был уверен, что это все объяснялось фрейдовскими подсознательными “ошибками”, ее скрытым желанием отвергнуть меня. Но Элис сказала мне, что это случалось с Дженел довольно часто. А незадолго до ее смерти эти случаи участились. Конечно, это было связано с аневризмой, с теми фатальными разрывами сосудов в мозгу. И я вспомнил нашу последнюю ночь, когда она спросила, люблю ли я ее, а я ответил так вызывающе. Эх, если бы она меня сейчас спросила, я ответил бы совершенно по другому. Что она может говорить и делать все что ей захочется. Быть тем, чем ей хочется, что я принимаю ее любую. Что одна только мысль о том, что я могу видеть ее, что могу придти куда то и встретить ее, что я могу слышать ее голос, ее смех – что это все может сделать меня счастливым. “Ага, понятно, – сказала бы она тогда, довольная, но и разозленная одновременно. – Но это все важно для тебя?” Ей хотелось быть самой важной вещью и для меня, и для всех, кого она знала, и для целого света. Она испытывала величайший голод по привязанности, по чувству. Я представил, какие горькие упреки она бросила бы мне, склонившемуся над ее больничной постелью, убитому горем. Она сказала бы: “Разве ты не хотел, чтобы я превратилась в это? Разве не такими мужчины желают видеть женщин? Для тебя это было бы, пожалуй, идеальным”. Но нет, такой жестокости и такой вульгарности в ней никогда не было. И я заметил очень странную вещь: никогда в своих воспоминаниях я не представлял нас двоих в постели.
Я знаю, что она снится мне несколько раз за ночь, но я никогда не запоминаю эти сны. Я просто просыпаюсь с мыслями о ней, как будто она по прежнему жива.
Стоя на Стрипе, на самом верху, в тени невадских гор, я смотрел на огромное, сверкающее неоном гнездо – сердце Вегаса. Сегодня ночью я буду играть, а рано утром сяду в самолет и полечу в Нью Йорк. А завтрашнюю ночь проведу со своей семьей, в своем доме, и буду работать над своими книгами в своей уединенной комнате. Я буду в безопасности.
Я вошел в двери казино отеля Занаду. От морозного воздуха было холодно. Две проститутки проплыли мимо, тяжелые кудряшки их париков отражали переливы неона; одна темно шоколадная, другая светло коричневая. Затем белые, в высоких шнурованных сапогах и шортах, выставляя на показ перламутровую белизну бедер, но лица их призрачны, костлявы, что
