73

отца в Америке. Это я посоветовал ему уйти в горы и вступить в твой отряд и обещал, что его хорошо встретят.

        И, обменявшись с Андолини рукопожатием, добавил:

        – Извини. Мой сын чегото не понял или услышал какуюто сплетню про тебя.

        Тут он в смущении умолк. Уж очень его огорчал напуганный вид друга. Дело в том, что Андолини от страха едва стоял на ногах.

        Чувствуя, что его другу грозит смертельная опасность, старик Гильяно обратился к сыну.

        – Тури, – сказал он ему, – я часто прошу тебя сделать чтонибудь для меня? Если ты имеешь чтото против этого человека, прости его и отпусти. Он был добр ко мне в Америке и прислал подарок на твое крещение. Я верю ему и ценю его дружбу.

        – Теперь, когда ты признал его, он будет нашим почетным гостем, – сказал Гильяно. – Если он захочет остаться в моем отряде, милости просим.

        Отца Гильяно отвезли на лошади назад в Монтелепре, чтобы он спал в своей постели. После его ухода Гильяно решил поговорить со Стефаном Андолини наедине.

        – Я знаю, какую роль ты сыграл в судьбе Канделерии, – сказал он. – Ты вступил в банду, чтобы шпионить для дона Кроче. Через месяц Канделерия погиб. Его вдова помнит тебя. Она все рассказала мне, и я понял, как оно получилось. Мы, сицилийцы, хорошо умеем разгадывать загадки предательства. Отряды разбойников исчезают. Власти стали удивительно умными. Я сижу на своей горе и целый день думаю. Думаю о властях в Палермо – никогда раньше они не были такими умными. А потом я узнаю, что министр юстиции в Риме и дон Кроче – два сапога пара. И мы оба знаем, ты и я, что дону Кроче ума не занимать. Из этого следует, что именно дон Кроче убирает бандитов по поручению Рима. Теперь, думаю я, и ко мне пожалуют шпионы. И я жду, жду и спрашиваю себя, почему это дон задерживается. Ведь при всей моей скромности должен сказать, что я – добыча из самых крупных. И вот сегодня я вижу вас троих в бинокль. И думаю: “Ага, это опять Мальпело. Буду рад повидаться с ним”. Так что все равно я должен тебя убить. Не буду расстраивать отца – тело твое просто исчезнет.

        Стефан Андолини от возмущения на миг даже забыл о страхе.

        – Ты обманешь своего отца? – воскликнул он. – И ты называешься сыном Сицилии? – Он плюнул на землю. – Тогда убей меня и отправляйся в ад.

        Пишотта, Терранова и Пассатемпо были поражены. Как они поражались не раз в прошлом. Гильяно, который был честен, который гордился тем, что держит слово, который всегда говорил о справедливости для всех, вдруг внезапно меняется и делает нечто чудовищное. Не то чтобы они возражали против убийства Андолини – ему вольно убить сотню Андолини, тысячу. Непростительным казалось то, что он собирается нарушить слово, данное отцу, обмануть его. Лишь капрал Сильвестро вроде бы все понял и сказал:

        – Он не может ставить под угрозу наши жизни потому лишь, что у его отца доброе сердце.

        Гильяно тихо обратился к Андолини:

        – Покайся перед господом. – Затем добавил: – У тебя есть пять минут.

        Рыжие волосы Андолини, казалось, вздыбились.

        – Прежде чем убивать меня, поговори с аббатом Манфреди, – сказал он в отчаянии.

        Гильяно уставился на него с удивлением, и рыжеголовый, захлебываясь, заговорил:

        – Однажды ты сказал аббату, что он может рассчитывать на твои услуги. Что он может просить тебя о чем угодно.

        Гильяно хорошо помнил свое обещание. Но откуда этот тип знает о нем?

        Андолини продолжал:

        – Поедем к нему, и он попросит пощадить меня.

        – Тури, потребуется целый день, чтобы отправить посланца и дождаться ответа, – сказал презрительно Пишотта. – Неужели аббат имеет больше на тебя влияния, чем собственный отец?

        И Гильяно снова удивил их.

        – Свяжи руки и стреножь его, чтобы он мог идти, но не бежать. Дай мне охрану из десяти человек. Я сам приведу его в монастырь, и, если аббат не попросит пощадить его, пусть исповедуется. Я казню его и отдам тело монахам для погребения.

        Гильяно с отрядом прибыл к монастырским воротам, когда поднималось солнце и монахи отправлялись на работы. Тури Гильяно наблюдал за ними с улыбкой на губах. Неужели это было лишь два года назад, когда с этими людьми он ходил в поле в коричневой сутане и мятой черной американской шляпе на голове? Он вспомнил, как это его забавляло. Кто мог тогда подумать о том, что он станет жестоким? Его охватила тоска по тем мирным дням полевых работ.

        К воротам направлялся сам аббат, чтобы приветствовать их. Высокая фигура в черной одежде заколебалась,