площадь перед собором. Он был ублаготворен, счастлив. Естественно, он расслабился и не был настороже.
Внезапно утренний воздух огласил рев моторов. Три черные машины ринулись на него. Вся площадь по краям ощетинилась вооруженными людьми. Вооруженные люди выскочили из машин. Один из них крикнул: “Сдавайся, подними руки!”
Терранова в последний раз посмотрел на собор, на статуи святых в нишах; он увидел голубые и желтые балкончики домов, солнце, встающее в лазурном небе. Он понимал, что видит все это в последний раз, семь лет везения кончились. Выход оставался только один.
Он сделал прыжок, точно хотел перескочить через смерть и броситься в безопасное укрытие. Падая на бок, он вытащил пистолет и выстрелил. Один из солдат покачнулся и опустился на колено. Терранова хотел было снова нажать на спусковой крючок, но уже сотня пуль прошила его тело, разрывая в клочья его плоть. Одно счастье – все произошло настолько быстро, что у него не было времени подумать, неужели женщина, с которой он был близок, выдала его.
В смерти Террановы Гильяно увидел свою судьбу. Он уже знал, что пора владычества для него кончилась. Что его люди уже не могут успешно контратаковать, что они не могут больше скрываться в горах. Но он всегда считал, что ему и его помощникам удастся бежать, что они не погибнут. Теперь же он понял, что времени остается совсем мало. У него давно уже засела одна мысль, и вот он вызвал капрала Канио Сильвестро.
– Наше время подошло к концу, – сказал он Сильвестро. – Ты как то говорил мне, что у тебя есть друзья в Англии и они могут дать тебе приют. Поезжай к ним. Я тебе разрешаю.
Капрал отрицательно замотал головой.
– Я успею скрыться и после того, как ты благополучно уедешь в Америку. Я тебе ведь еще нужен. Ты же знаешь, я никогда не предам тебя.
– Знаю, – сказал Гильяно. – А ты знаешь, как я всегда хорошо относился к тебе. Хотя ты никогда не был настоящим бандитом. Ты всегда был солдатом и полицейским. И всегда стоял на стороне закона. Так что, когда все тут кончится, ты сможешь начать новую жизнь. А вот нам, остальным, это будет трудно. Мы всегда останемся бандитами.
– Я никогда не считал тебя бандитом, – сказал Сильвестро.
– Да и я сам тоже, – сказал Гильяно. – И, однако же, что я все эти семь лет делал? Я думал, что сражаюсь за справедливость. Я пытался помочь беднякам. Я надеялся избавить Сицилию от мафии. Я хотел быть добрым. Но взялся я за это не в то время и не так, как надо. Единственное, что нам сейчас остается, – спасать свою жизнь. Так что поезжай в Англию. Меня будет греть сознание, что ты в безопасности.
И он обнял Сильвестро.
– Ты был мне настоящим другом, – сказал Гильяно, – и я приказываю тебе – уезжай.
С наступлением темноты Тури Гильяно вышел из своей пещеры и направился к монастырю капуцинов возле самого Палермо, где ему надлежало ждать известия от Аспану Пишотты. Один из монахов, тайный член его отряда, ведал монастырскими катакомбами. В этих катакомбах хранились сотни мумий.
В течение многих лет еще до первой мировой войны у богатых и аристократических семейств округи вошло в привычку вешать на стенах монастыря одежду, в которой они хотели быть похороненными. После смерти и похоронного обряда тело покойного привозили в монастырь. Монахи были большими мастерами по части сохранения трупов. В течение шести месяцев труп подвергался воздействию сухого теплого воздуха, иссушавшего ткани. Во время этого процесса кожа сморщивалась, лицо искажалось – порой это была маска ужаса, порой издевки, и то и другое равно ужасное для глаза стороннего наблюдателя. Затем труп обряжали в одежды, висевшие для него на стене, и укладывали в стеклянный гроб. Гроб ставили в нишу или подвешивали к потолку. Иные трупы усаживали в кресло, другие ставили к стенке. Были и такие, что стояли в стеклянных ящиках, словно разодетые куклы.
Гильяно лег на сырые камни катакомб, положив голову на гроб вместо подушки. И принялся разглядывать окружавших его сицилийских мертвецов. Был тут королевский рыцарь в синем шелковом костюме с рюшами; на голове у него был шлем, в руке – трость с вкладной шпагой. Был тут придворный, разодетый по французской моде, в седом парике и туфлях на высоком каблуке. Кардинал в малиновых одеяниях, архиепископ в митре. Придворные красавицы чьи золотые платья походили сейчас на паутину, в которую, точно мух, затянуло их ссохшиеся тела. Юная девственница, стоявшая в стеклянном ящике в белых перчатках
