Главное меню
Криминальный детектив
Фотогалерея
Марио Пьюзо
(Mario Puzo)
(1920—1999)

41

в неделю. Сколько это будет стоить?

        Профессор покраснел. Как же это унизительно – словно он какойто торгаш.

        – Сколько вы сочтете нужным, – сказал он сухо. – Но вы ведь неплохо говорите понемецки, почему вы не учите ее сами?

        – Я пробовал, – ответил Моска, – но она хочет выучить структуру языка, грамматику, все как положено. Пачка сигарет за два урока – этого будет достаточно?

        Профессор кивнул.

        Моска попросил у Гордона карандаш и стал писать на клочке бумаги. Он передал записку профессору и сказал:

        – Это вам на тот случай, если вас не будут пропускать в дом, где я живу. Там же адрес.

        – Спасибо. – Профессор почти поклонился ему. – Завтра вечером вам удобно?

        – Конечно, – ответил Моска.

        Под окнами пронзительно засигналил джип.

        – Это, наверное, Лео, – предположил Моска. – Мы едем в офицерский клуб. Не хочешь с нами, Гордон?

        – Нет, – сказал Гордон. – Это тот парень, что сидел в Бухенвальде? – И, когда Моска утвердительно кивнул, добавил:

        – Пусть он зайдет на секунду. Я хочу с ним поговорить.

        Моска подошел к окну, распахнул ставни и крикнул: «Зайди!» Было уже совсем темно, и дети с фонариками скрылись из виду.

        Лео вошел в комнату, поздоровался с Гордоном и сухо бросил профессору: «Angenehm».* Профессор поклонился, взял свой портфель и сказал Гордону:

        * Здесь: «Здравствуйте» (нем.).

        – Мне пора.

        Гордон проводил его до двери, и они обменялись рукопожатием. Потом Гордон пошел на кухню.

        Его жена сидела там за столом и обсуждала с Йергеном цены на какието товары черного рынка. Йерген держался вежливо, уверенно и с чувством собственного достоинства: оба понимали, что она сейчас сделает выгодную покупку. Йерген любил иметь дело с качественным товаром. На стуле лежал внушительный, почти в фунт толщиной, отрез красной, богатой на вид шерстяной ткани.

        – Чудесно, не правда ли, Гордон? – спросила его Энн Миддлтон сладким голосом. Это была пухленькая женщина с добродушным лицом, хотя и решительным подбородком и хитроватыми глазами.

        Гордон в свойственной ему манере промычал чтото нечленораздельное в знак согласия и потом сказал:

        – Если ты закончила дела, я хочу, чтобы ты познакомилась с моими друзьями.

        Йерген торопливо заглотнул кофе и стал набивать свой портфель мясными консервами, которые стояли на столе.

        – Ну, я пошел, – сказал он.

        – Не забудьте принести шерсть на костюм мужу, – строго сказала ему Энн Миддлтон.

        Йерген развел руками:

        – Конечно, дорогая леди. Самое позднее – на следующей неделе.

        Энн Миддлтон заперла дверь черного входа за Йергеном, потом открыла ключом дверцу буфета, достала оттуда бутылку виски и несколько бутылочек кокаколы.

        – Приятно делать дела с Йергеном, он никогда не приносит барахла, – сказала она, и они пошли в гостиную.

        Представив присутствующих друг другу. Гордон погрузился в глубокое кресло, не вслушиваясь в болтовню жены. Он почти мучительно ощущал чужую атмосферу этой комнаты в реквизированном доме, где ему приходится жить среди вещей, не имеющих памяти, не вызывающих никаких ассоциаций, где никто не знает, кто повесил эти картины или кто садился к этому фортепьяно у стены, где мебель была наскоро и бессистемно расставлена по комнатам. Но эти предательские ощущения были ему вовсе не внове. Он уже ощущал нечто подобное, когда приезжал навестить родителей перед отправкой на фронт. В отчем доме, где стояла мебель, принадлежавшая его старинным предкам, целуя сухие щеки матери и отца, щеки, задубевшие в суровом северном климате, он уже знал, что не вернется назад, как не вернутся другие молодые ребята, ушедшие на войну или в большие города на фабрики, и что эту землю, закованную в зимнюю красоту, будут населять лишь старики с волосами, белыми, как тот снег, что лежит на острых зазубренных гребнях ближних гор.

        В его спальне висел большой портрет Маркса, который его мать принимала за картину неведомого художника. Он гордился своей эрудицией, и его немного раздражала ее необразованность. Наверное, портрет до сих пор висит там на стене.

        Энн наполнила стаканы слабыми коктейлями: виски выдавалось по карточкам, и она время от времени обменивала спиртное на черном рынке.

        Гордон спросил Лео:

        – Это не в вашем

 

Интересные материалы о писателе


Иерархия, насилие, жестокость и доброта (по книге Марио Пьюзо "Крёстный отец") Художественная литература - это прежде всего отражение жизни. И как в жизни, любое художественное произведение содержит насилие в той или иной форме. "Описаний насилия в литературе, пожалуй, не избежать. Даже в детских книжках на козлика нападают серые волки с весьма плачевными для первого последствиями, Карабас-Барабас мучает кукол, а похождения Колобка кончаются трагической гибел...

Давным-давно дон Корлеоне усвоил истину, что общество то и дело готово оскорбить тебя, и надо мириться с этим, уповая на то, что в свой час настанет пора посчитаться с каждым, пусть даже самым могущественным из обидчиков. Дон владел миллионами, но много ли найдется миллионеров, способных пойти на неудобства для себя, чтобы помочь другому?...

Вито Андолини было двенадцать лет, когда убили его отца, не поладившего с сицилийской мафией. Поскольку мафия охотится и за сыном, Вито отсылают в Америку. Там он меняет фамилию на Корлеоне — по названию деревни, откуда он родом. Юный Вито поступает работать в бакалейную лавку Аббандандо. В восемнадцать лет он женится, и на третий год брака у него появляется сын Сантино, которого все ласково называют Сонни, а затем и другой — Фредерико, Фредди....
Детектив
Современная проза
Поиск по книгам:


Голосование
Голосуем за наиболее понравившееся произведение Марио Пьюзо

ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск