Главное меню
Криминальный детектив
Фотогалерея
Марио Пьюзо
(Mario Puzo)
(1920—1999)

95

к ненависти.

        – Нет, – сказал он Моске. – Я не могу ехать с тобой. Я уже оформил все бумаги, чтобы ехать в Палестину. Я уезжаю через несколько недель. – И затем, чувствуя, что должен объясниться с Моской, добавил:

        – Я теперь буду чувствовать себя нормально только вместе со своим народом. – И, когда он это произнес, понял, что упрекал Моску в том, что его симпатия к нему носила только личный характер, что в минуту опасности Моска защитит его, Лео, но не защитит какогонибудь незнакомого еврея, до которого ему нет никакого дела. А этой симпатии было явно недостаточно, она не гарантировала ему безопасности. Он никогда не сможет Ощущать себя в безопасности даже в Америке, каких бы высот материального преуспевания он там ни достиг. В подсознании у него всегда будет тлеть страх, что его благополучие можно вмиг разрушить и он ничего не сможет сделать в свою защиту и даже его друзья, такие, как Моска, не сумеют совладать с этой слепой силой ненависти. Лица освободителя и истязателя оказались одним лицом, лицо друга и врага оказалось лишь лицом врага. Лео вспомнил девушку, с которой он жил сразу же после освобождения из Бухенвальда, – тоненькую веселую немочку с насмешливой, едва ли не злобной усмешкой на губах. Он поехал както в деревню и вернулся оттуда с гусем и полной корзиной цыплят. И, когда он рассказал ей, как выгодно ему удалось их купить, она смерила его взглядом и сказала с издевательской интонацией: «О, да ты неплохой делец!»

        И только теперь он понял или заставил себя понять, что скрывалось за этими словами, и он испытывал лишь бессильную злобу и против нее, и против всех остальных. Она была нежна с ним и вроде бы любила, она заботилась о нем и всегда проявляла доброжелательность, за исключением того единственного случая. И тем не менее она и такие же, как она, выжгли у него на руке цифры, которые он был обречен носить на себе до самой могилы. И где ему было скрыться от этих людей?

        Не в Америке и, конечно же, не в Германии. Куда же ему уехать?

        Отец! Отец, – кричал он мысленно, – ты никогда не говорил мне, что всякий человек носит в себе свою колючую проволоку, свои печи, свои орудия пыток; ты никогда не учил меня ненавидеть, а теперь вот я унижен, надо мной насмехаются, и я чувствую лишь стыд, а не гнев, словно я заслужил каждый доставшийся мне удар и плевок, каждое оскорбление. Куда же мне теперь идти?

        И в Палестине я увижу все тот же забор из колючей проволоки, который ты сам обнаружил на небесах или в аду. И потом ему в голову пришла очень простая мысль, очень ясная мысль, словно он уже давно тайно вынашивал ее в себе, и он подумал: отец тоже был врагом.

        Теперь размышлять больше было не о чем. Он видел, что Моска молча сидит и курит сигару.

        – Я, видимо, недели через две уеду в Палестину, но из Бремена я уезжаю через несколько дней.

        Моска задумчиво проговорил:

        – Пожалуй, это верное решение. Зайди к нам до отъезда.

        – Нет, – ответил Лео. – Пойми, я ничего против вас не имею. Я просто никого не хочу видеть.

        Моска понял, что он имеет в виду. Он встал и протянул руку:

        – Ладно, Лео, удачи тебе!

        Они обменялись рукопожатием и услышали, как Гелла вошла в комнату Моски.

        – Я бы не хотел с ней встречаться, – сказал Лео.

        – Ладно, – сказал Моска и вышел.

        Гелла одевалась.

        – Ты где был? – спросила она.

        – У Лео. Он вернулся.

        – Хорошо, – сказала она, – позови его к нам.

        Моска заколебался.

        – Он сейчас не хочет никого видеть. С ним произошел несчастный случай, и он поранил лицо. Помоему, ему не хочется, чтобы ты его видела в таком состоянии.

        – Какая глупость! – воскликнула Гелла.

        Одевшись, она вышла из комнаты и постучала к Лео. Моска остался лежать на кровати. Он услышал, как Лео открыл дверь. Они стали разговаривать, но слов он разобрать не смог. Идти туда ему не хотелось – онто что может сделать!

        Моска задремал и, очнувшись, понял, что уже довольно поздно: комната погрузилась во мрак.

        Он все еще слышал за стеной голоса Лео и Геллы.

        Он подождал некоторое время и позвал:

        – Эй, как насчет того, чтобы съездить перекусить до закрытия клуба Красного Креста?

        Голоса утихли, но через мгновение разговор возобновился. Потом он услышал, как открылась

 

Интересные материалы о писателе


Иерархия, насилие, жестокость и доброта (по книге Марио Пьюзо "Крёстный отец") Художественная литература - это прежде всего отражение жизни. И как в жизни, любое художественное произведение содержит насилие в той или иной форме. "Описаний насилия в литературе, пожалуй, не избежать. Даже в детских книжках на козлика нападают серые волки с весьма плачевными для первого последствиями, Карабас-Барабас мучает кукол, а похождения Колобка кончаются трагической гибел...

Давным-давно дон Корлеоне усвоил истину, что общество то и дело готово оскорбить тебя, и надо мириться с этим, уповая на то, что в свой час настанет пора посчитаться с каждым, пусть даже самым могущественным из обидчиков. Дон владел миллионами, но много ли найдется миллионеров, способных пойти на неудобства для себя, чтобы помочь другому?...

Вито Андолини было двенадцать лет, когда убили его отца, не поладившего с сицилийской мафией. Поскольку мафия охотится и за сыном, Вито отсылают в Америку. Там он меняет фамилию на Корлеоне — по названию деревни, откуда он родом. Юный Вито поступает работать в бакалейную лавку Аббандандо. В восемнадцать лет он женится, и на третий год брака у него появляется сын Сантино, которого все ласково называют Сонни, а затем и другой — Фредерико, Фредди....
Детектив
Современная проза
Поиск по книгам:


Голосование
Голосуем за наиболее понравившееся произведение Марио Пьюзо

ГлавнаяКарта сайтаКонтактыОпросыПоиск